Главная » Статьи » Человек

Великое забвение: куда деваются детские воспоминания

Обычно взрослые люди помнят не так много из своего раннего детства, и этому есть психологические и нейрофизиологические объяснения. Но если мы не помним деталей, имеют ли эти воспоминания значение с точки зрения формирования нашей личности? И куда, а главное, почему уходит наша детская память? Возможно, нам есть что скрывать от самих себя? Публикуем сокращенный перевод эссе писательницы Кристин Олсон для журнала Aeon, в котором она пытается ответить на эти вопросы и найти следы собственного детства.

 

Я самая младшая из пяти детей. Моей матери было 35, когда она зачала меня в 1951 году, и она была настолько огорчена этой хронологической нескромностью, что даже попыталась скрыть свою беременность. […] Возраст моей матери и мое позднее прибытие в семью были обременительными и для меня, особенно когда я пошла в школу в 1957 году и познакомилась с матерями своих одноклассников. У этих женщин все еще были маленькие дети! Они все еще сажали их в машины и отправлялись на пикники у реки или в походы… им по-прежнему приходилось решать конфликты из-за игрушек. Но к тому времени, когда я пошла в первый класс, мои братья и сестры уже покинули родительский дом… и мы превратились из очень шумной семьи в очень тихую.

Моя семья рассказывала мне истории о том, прежнем периоде: как мой старший брат прозвал меня Убанги, потому что мои волосы росли плотными толстыми локонами; как другой мой брат любил устраивать на меня засады с игрушечным крокодилом, потому что это заставляло меня кричать от ужаса; как моя старшая сестра носила меня, как кенгуру. Но в ответ я могу предложить им довольно мало собственных историй из тех ранних лет. Мое самое яркое воспоминание — это постоянное напряжение из-за того, что я не могу побыть с моими братьями и сестрами так же, как они проводят время друг с другом. Я помню, как ложилась спать, когда было еще светло, и пинала простыни, прислушиваясь к их голосам, доносившимся из холла или через окна с заднего двора. […]

Несколько лет назад я подумала, что, возможно, у меня будет шанс восстановить то потерянное прошлое, когда мы все собрались в доме, который наша семья когда-то снимала каждое лето. […] Мои братья съездили туда чуть раньше меня и, по их словам, нашли нашу старую хижину неизменной — даже стол, сделанный на местной лесопилке, по-прежнему стоял в гостиной. […] Когда мы добрались до хижины, мои братья и сестры разбежались, чтобы занять свои любимые места на свежем воздухе, но я осталась рядом с машиной, пораженная тем, насколько это место отличалось от того, что я помнила.

 

Я помнила, что, чтобы добраться до воды, требовалась долгая прогулка от дома по песчаному пляжу, в моей голове даже был образ моей матери, стоящей на этом огромном пляже, — ее платье развивается на ветру, рука прижата ко рту. Но галечный берег оказался всего в нескольких футах от дома. Я вспомнила хребет дамбы, выступающей из воды недалеко от дома, опасный обрыв на краю озера, к которому мои братья и сестры однажды рискнули подойти слишком близко. Но оказалось, что дамбы не было видно из дома. Я проследовала за отцом внутрь, где его очаровала крошечность кухни. Он продолжал открывать дверцы шкафов и смеяться, когда они ударялись друг о друга в узком проходе. «Твоя мама просто ненавидела эту кухню! — сказал он. — Она всегда готовила большие завтраки, и стоило ей закончить уборку, как вы, дети, забегали обратно в дом, чтобы пообедать».

Я этого не помнила. Я не помнила стола. Я ничего не помнила об этом месте. Мои братья и сестры таскали меня через дом, показывая, где все спали — они сказали, что я спала в маленькой нише в коридоре, хотя я помнила, как оставалась в комнате родителей и в утреннем свете наблюдала за тем, как они спят. Братья и сестры продолжали рассказывать мне о других деталях, связанных с жизнью, которую мы все вели в этой хижине, и хотели, чтобы я вспомнила хоть что-то, но этого не происходило. Я даже встала на колени и обошла гостиную, посмотрев на нее на уровне глаз малышей, вглядываясь в пыльные подоконники, вдыхая запах досок сосновых стен и пробегая пальцами по половицам. Ничего.

Теперь я знаю, что в целом было бы необычным вспомнить что-нибудь из того времени. Мало кто из взрослых помнит свое раннее детство. Для этого даже есть термин — амнезия детства, введенный Зигмундом Фрейдом в 1910 году для описания отсутствия воспоминаний о первых трех или четырех годах жизни и нехватки полных воспоминаний примерно до возраста семи лет. На протяжении более столетия проводилось несколько исследований о том, спрятаны ли воспоминания об этих ранних годах в какой-то специальной части нашего мозга и можно ли их восстановить какими-то специальными сигналами. Именно на это я надеялась, когда снова посетила нашу старую хижину вместе с братьями и сестрами. Я намеревалась вызвать непокорные воспоминания с помощью видов, звуков, запахов и прикосновений того места. Но исследования показывают, что воспоминания, которые мы формируем в столь ранние годы, попросту исчезают.

Фрейд утверждал, что мы подавляем самые ранние воспоминания из-за сексуальной травмы, затем до 1980-х годов большинство исследователей предполагали, что мы не сохраняем воспоминаний о раннем детстве, потому что просто не создаем их — события идут своим чередом, не оставляя прочного отпечатка в мозгу ребенка. Однако исследование, проведенное психологом из Университета Эмори Робин Фивуш и ее коллегами в 1987 году, навсегда развеяло это заблуждение, показав, что дети, которым было всего 2,5 года, могли вспоминать события прошлого, если они не произошли более полугода назад. […]

Большинство из нас полагает, что мы не можем вспомнить события, будучи взрослыми, потому что они ушли слишком далеко в прошлое… но это не так. Мы теряем воспоминания, еще будучи детьми

Психолог Кэрол Петерсон из Мемориального университета Ньюфаундленда провела серию исследований, чтобы определить возраст, в котором исчезают воспоминания о раннем детстве. Сначала она и ее коллеги собрали группу детей в возрасте от 4 до 13 лет, чтобы те описали три своих самых ранних воспоминания. Родители детей стояли рядом, чтобы убедиться, что воспоминания правдивы, и даже самые маленькие дети могли вспомнить события, происходившие, когда им было около двух лет.

 

Затем, через два года, детей снова опросили, чтобы узнать, не изменилось ли что-нибудь в их воспоминаниях. Более трети детей в возрасте 10 лет и старше сохранили воспоминания, которые они перечислили в первой части исследования. Но дети младшего возраста — особенно самые маленькие, которым на начало эксперимента было четыре года — забыли их практически полностью. «Даже когда мы подсказывали им их более ранние воспоминания, дети говорили: „Нет, со мной этого никогда не случалось“, — сказала мне Петерсон. — Мы наблюдали за амнезией детства в действии».

И у детей, и у взрослых память на удивление избирательна в отношении того, что закрепляется в ней, а что отпадает… и чтобы попытаться понять, почему одни воспоминания превалируют над другими, Петерсон и ее коллеги снова изучили воспоминания детей. В результате они пришли к выводу, что, если воспоминание было очень эмоциональным, дети имели в три раза больше шансов вспомнить его спустя два года. Конкретные воспоминания — когда дети полностью понимали, кто, что, когда, где и почему — также сохранялись в пять раз чаще, чем разрозненные фрагменты событий. […]

Чтобы сформировать долговременные воспоминания, должен сойтись ряд биологических и психологических звезд, и большинству детей не хватает механизмов для этого согласования. Сырой материал памяти — образы, звуки, запахи, вкусы и тактильные ощущения из нашего жизненного опыта — поступают и регистрируются через кору головного мозга, место познания. Чтобы они стали памятью, они должны быть связаны в другой структуре мозга, гиппокампе. […] Гиппокамп не только объединяет множество входных сигналов от наших органов чувств в единое новое воспоминание, но также связывает эти образы, звуки, запахи, вкусы и тактильные ощущения с аналогичными, уже сохраненными в мозге. Но некоторые части гиппокампа развиваются окончательно только тогда, когда мы становимся подростками, поэтому детскому мозгу сложно завершить этот процесс. […]

 

Кроме того, маленькие дети плохо разбираются в хронологии: от полного освоения часов и календарей их отделяет несколько лет, поэтому им трудно привязать событие к конкретному времени и месту. У них также нет словарного запаса, чтобы описать событие, и из-за этого они не могут создать своего рода причинно-следственный рассказ, который, по мнению Петерсон, лежит в основе прочного воспоминания. У детей также нет развитого самосознания, которое могло бы побудить их накапливать и пересматривать фрагменты опыта как часть расширяющегося жизненного нарратива.

Детские воспоминания, какими бы хрупкими они ни были, к тому же могут подвергнуться процессу, который называется измельчением. В первые годы жизни мы создаем ураган из новых нейронов в части гиппокампа, называемой зубчатой ​​извилиной, и продолжаем формировать их всю оставшуюся жизнь, хотя и не с такой скоростью, как в детстве. Недавнее исследование, проведенное нейробиологами Полом Франкландом и Шиной Джосселин из Торонто, предполагает, что этот процесс, называемый нейрогенезом, на самом деле может вызывать забывание, нарушая цепи существующих воспоминаний.

Наконец, наши воспоминания могут искажаться воспоминаниями других людей о том же событии или новой информацией, особенно когда она так похожа на информацию, уже хранящуюся в памяти. Например, вы встречаетесь с кем-то и запоминаете его имя, но позже встречаете второго человека с похожим именем и начинаете путаться с именем первого. Мы также можем потерять наши воспоминания, когда синапсы, соединяющие нейроны, распадаются из-за их неиспользования. «Если вы никогда не используете конкретное воспоминание, синапсы, ответственные за его хранение, могут быть задействованы для чего-то другого», — говорит психолог Патрисия Бауэр из Университета Эмори.

Однако воспоминания становятся менее уязвимыми для уничтожения и разрушения по мере взросления ребенка. Большинство четких воспоминаний, которые мы несем через жизнь, формируются во время так называемого всплеска воспоминаний в возрасте от 15 до 30 лет, когда мы вкладываем много энергии в изучение мира вокруг, чтобы понять, кто мы такие. По словам Бауэр, события, культура и люди этого периода прочно остаются в наших воспоминаниях и могут даже затмить воспоминания настоящего. Именно поэтому фильмы тогда были лучше, как и музыка, мода, политические лидеры, люди и так далее.

Конечно, у некоторых людей сохраняется больше воспоминаний из раннего детства, чем у других. И, похоже, на запоминание отчасти влияет культура участия в семье. Исследование, проведенное в 2009 году Петерсон вместе с Ци Ван из Корнелла и Юбо Хоу из Пекинского университета, показало, что у детей в Китае меньше таких воспоминаний, чем у детей в Канаде. Они предполагают, что это открытие можно объяснить культурой: китайцы меньше ценят индивидуальность, чем жители Северной Америки, и, следовательно, с меньшей вероятностью будут тратить столько же времени на привлечение внимания к отдельным моментам жизни человека. Канадцы, напротив, усиливают воспоминания и поддерживают активность синапсов, лежащих в их основе. Другое исследование, проведенное психологом Федерикой Артиоли и ее коллегами из Университета Отаго в Новой Зеландии в 2012 году, показало, что молодые люди из больших итальянских семей имели больше ранних четких воспоминаний, чем люди из итальянских нуклеарных семей, предположительно из-за менее интенсивной передачи семейных воспоминаний.

 

Но для того, чтобы улучшить воспоминания ребенка, не обязательно регулярно собираться в компании двоюродных и троюродных родственников. Исследование Бауэр также указывает, что мать (или другой взрослый), вовлекая ребенка в живой разговор о прошедших событиях, мотивирует формирование воспоминаний. «Такое взаимодействие способствует расширению памяти на длительный период, — говорит Бауэр. — Оно не обязательно гарантирует, что событие запомнится, но наращивает своего рода мышцы памяти. Ребенок учится сохранять воспоминания и лучше понимает, какой их частью можно поделиться. В ходе таких разговоров ребенок учится рассказывать истории». […]

Я задаюсь вопросом, не сломался ли наш семейный аппарат рассказывания историй и установки памяти к тому времени, когда я появилась на свет. Мои братья и сестры обожали меня — так мне говорят, и я этому верю, — но их главными занятиями в те годы были езда на лошадях, футбол, победы на орфографических конкурсах в школе, а не разговоры с малышом. К тому же где-то между моим рождением и отъездом моих братьев и сестер из родительского дома у нашей матери случился срыв, который погрузил ее в двадцатилетнюю депрессию и агорафобию. Она могла пойти в продуктовый магазин только в сопровождении моего отца, который катил тележку, держа в руке список продуктов. Даже когда она ходила в салон красоты, чтобы подстричься, уложить и покрасить волосы, мой отец сидел рядом с ней, читая Wall Street Journal. Когда мы все были дома, она проводила много времени в своей комнате. На самом деле никто не знает, когда именно началась тоска моей матери и ее уход от мира — а сейчас ее нет рядом, чтобы рассказать нам, — но это могло начаться, когда я была очень маленькой. Все, что я помню, это тишина.

Первые три-четыре года нашей жизни — это сводящие с ума, таинственно пустые начальные страницы нашей истории о себе

Как сказал Фрейд, амнезия детства «скрывает от нас раннюю юность, превращая нас в незнакомцев для нас самих». […] Но если мы не можем вспомнить многое из тех лет, будь то жестокое обращение или чрезмерная забота, имеет ли значение, что происходило на самом деле? Если дерево упало в лесу нашего раннего развития и у нас не было достаточно когнитивных инструментов, чтобы сохранить это событие в памяти, повлияло ли оно на наше формирование?

Бауэр говорит, что да. Даже если мы не помним ранние события, они оставляют отпечаток на том, как мы понимаем и чувствуем себя, других людей и мир в целом. Например, у нас есть тщательно продуманные представления о птицах, собаках, озерах и горах, даже если мы не можем вспомнить конкретные события, которые сформировали эти представления. «Вы не можете вспомнить, как катались на коньках с дядей, но вы понимаете, что кататься на коньках и навещать родственников — это весело, — объясняет Бауэр. — Вы чувствуете, насколько хороши люди, насколько они надежны. Возможно, вам никогда не удастся точно определить, как вы это узнали, но вы знаете».

 

И мы не сумма наших воспоминаний — или, по крайней мере, не полностью. Мы также являемся историей, которую мы строим о себе сами, нашим личным повествованием, которое интерпретирует и придает значение тому, что мы действительно помним, и тому, что другие люди рассказывают нам о нас самих. Исследования психолога из Северо-Западного университета Дэна МакАдамса показывают, что эти рассказы направляют наше поведение и помогают проложить наш путь в будущее. Особенно удачливы те из нас, у кого есть истории, в которых мы находим зерно удачи, даже несмотря на все невзгоды.

Так что наши истории — это не голые факты, выгравированные на каменных скрижалях, это рассказы, которые движутся и трансформируются, и именно в этом — основа большей части разговорной терапии. Вот, кстати, один воодушевляющий аспект старения: наши истории о себе становятся лучше. «По какой-то причине с возрастом мы склонны акцентировать внимание на положительных моментах, — говорит МакАдамс. — У нас больше желания или мотивации смотреть на мир в более ярких красках. У нас развивается предвзятость в отношении наших воспоминаний».

Я не могу заставить себя вспомнить ранние годы своей жизни с моими братьями, сестрами и матерью, у которой еще не случился срыв, даже если я снова посещаю ту хижину и горную идиллию, где разворачивались лета прежней прекрасной жизни. Но я могу использовать «добрую линзу» старения и исследования ученых, занимающихся памятью, чтобы на этих пустых страницах написать историю, не запятнанную утратой.

Я оптимист и доверчивый человек по своей природе — это черты характера, которые меня иногда беспокоят, поскольку я думаю, что они могут быть признаками интеллектуальной слабости, но я могу интерпретировать их и как особый взгляд на мир, выработанный бесчисленным опытом общения с любящей семьей в те ранние годы. Я не помню этого, но я могу представить себя сидящей на коленях у своих братьев и сестер, когда они читают мне сказки или напевают мне песни. […] Я придумываю это и реконструирую как для себя, так и для них. Потому что в нашем прошлом должно было быть много места таким моментам, учитывая наши крепкие и счастливые семейные узы на сегодняшний день. Мы просто забыли подробности.

Анна Веселко

https://theoryandpractice.ru

Всего комментариев: 0
avatar